Перейти к содержанию

Храбр (роман)

Добавить ссылки
Материал из Мегавики — свободной энциклопедии
Данная страница не проверялась участниками с соответствующими правами.
Храбр
Обложка первоиздания с иллюстрацией Александра СвербутыОбложка первоиздания с иллюстрацией Александра Свербуты
Жанр исторический роман
Автор Олег Дивов
Дата первой публикации 2006
Издательство «Эксмо»

«Храбр» — книга Олега Дивова, вышедшая в 2006 году. В выходных данных обозначена как фантастический роман, однако это скорее две новеллы или цикл из двух повестей исторического жанра, объединённых общими героями. Фантастичность книги рецензенты, включая писательницу Марию Галину и историка Дмитрия Володихина, подвергли сомнению.

Действие разворачивается в эпоху правления князя Владимира Святославича, а главным героем является воин княжеской дружины — Илья Муромец. По сюжету он выходец из Скандинавии по имени Ульф Урманин и является наполовину волотом — сыном реликтового гоминоида, отличающимся нечеловеческой силой и выносливостью, обострёнными чувствами и другими качествами. В первом эпизоде ещё молодой Илья уничтожает засевшую на тракте стаю волотов-людоедов и осознаёт чувство служения, а во второй повести — уже на закате княжения Владимира — направлен в Херсонес, чтобы выкрасть мятежного стратега Цулу. Успешно выполнив задание, полуязычник Илья, крестившийся из лояльности князю и дружине, в финале думает о паломничестве в Иерусалим, что неотделимо от жажды очередных приключений.

Книга в 2006—2007 годах получила несколько литературных наград; критики и исследователи демонстрировали разные взгляды на литературные достоинства и историческую достоверность «Храбра».

Сюжет[править]

Действие происходит в Киевской Руси. Главный герой — Илья Муромец — происходит из семьи варяжских беженцев, истинное имя его — Ульф Урманин. Он полукровка: сын человеческой женщины и реликтового гоминида («снежного человека»). Обладая незаурядными личными достоинствами, Илья является одним из приближённых князя Владимира, другом Добрыни (Торбьёрна), воином княжеской дружины — «храбром» (приблизительно это означает древнерусское элитарное подразделение)[1].

Книга повествует о двух случаях из жизни Ильи Муромца. В первом эпизоде (его название «Храбр») Илья и братья Петровичи истребляют засевших на тракте волотов-людоедов — тоже реликтовых гоминидов, завидев по дороге кости, оставшиеся от целой деревни, истреблённой людоедами. Предводитель стаи волотов — отчасти родственных самому Илье — Соловый умеет издавать свист, фатальный для человеческой психики. Похожие способности, хотя и намного слабее, имеются и у самого храбра. Однако он побеждает Солового обычным бревном, а его товарищи уничтожают всё семейство волота[2].

У второго эпизода — «Запас удачи» — детективный сюжет. Спустя много лет, в конце княжения Владимира, мятежный протоспафарий Цула, наместник Херсонеса, пожелал отделиться от союзных с русами ромеев. Князь овдовел, но из своих политических соображений решил помочь басилевсу и доставить Цулу в Константинополь живьём. Между русскими городами шныряет шпион франкского короля Болеслав, а из Греции возвращается русский резидент Иванище Долгополый. Попутно Илье предстоит решить загадку княжеской серебряной чарки, которая нашлась в вещах одного из калик перехожих, юношей, высланных из Новгорода в паломничество в Иерусалим за пьяный поджог церкви. В финале Илья, не желающий служить наследнику Владимира, раздумывает добраться до Иерусалима, попутно прикидывая, «насколько тяжёл Гроб Господень»[2].

Литературные особенности[править]

Жанровые маркеры славянского фэнтези[править]

Исследовательницы Т. Н. Бреева и Л. Ф. Хабибуллина рассматривали богатырскую тематику в контексте славянского фэнтези. Интерес к этой тематике обнаружил себя в первой половине 2000-х годов и прямо связан с тогдашней социополитической ситуацией в России, а именно — возрождением русского национализма, проекции которого впервые стали оказывать воздействие на массовую культуру. Одним из примеров является запущенная в 2003 году «Богатырская серия». Богатырская сюжетика определяет славянское фэнтези, причём как героического, так и иронического его направлений, а также «костюмно-исторической» прозы («Девятный Спас»). Героическому варианту богатырской сюжетики в славянском фэнтези свойственна концептуальность и смысловая нагрузка, так как именно богатырская модель позволяет художественную репрезентацию национального мифа, в частности выстраивание модернизированной концепции «русскости». Для этой концепции характерно декларативное преодоление этноцентризма и одновременное замещение традиционного культурного содержания идеологическим. Эпический текст в славянском фэнтези подвергается историзации, в отличие от западного фэнтези. Толкиновская традиция предполагает предельно широкую эксплуатацию мифологического хронотопа, который укладывается в мушкетёрскую модель А. Дюма. Соединение национальной и авантюрной моделей повествования сделалось общим методом современной литературы, как в её массовой разновидности, так и элитарной литературы (В. Аксёнов «Вольтерьянцы и вольтерьянки»); контаминация во всех случаях используется для обыгрывания национальных стереотипов. Авторы стремятся придать литературному миру черты реальности, упоминая конкретные племена, с которыми происходит делёж территории или военные действия, описывают узнаваемые ландшафты. Однако это квазиисторизация, так как писатели не столько заинтересованы в исторической правде, сколько расставляют знаки истории[3].

Квазиисторизация связана с манипулированием историческим прототипом былинного эпоса. Однако для славянского фэнтези характерно не столько сближение исторических и мифологических персонажей, сколько широкая эмблематизация. Здесь ключевую роль приобретает образ Ильи Муромца, который нередко подвергается этническому замещению ввиду акцентирования его «русскости» в массовом сознании. В романе «Храбр» богатырь именуется Ильёй Урманином — фонетическим искажением подлинного имени, и это очередное свидетельство внеэтничности богатырства, связанного с самой Русской землёй[4]. Роман вполне отражает и другую стратегию: репрезентацию национального мифа подчёркивает использование модели исторического романа. «Храбр» в исследовании Бреевой и Хабибуллиной трактуется как «вариант манифестации установки на соотнесённость с историей», что подчёркивается обоими приложениями: «Все имена Ильи Муромца» и «Мир былин и мир людей» с венчающим их списком литературы. Жанровая структура фэнтези усваивает черты поджанра историко-авантюрного романа: сами по себе исторические события составляют лишь фон для динамичного разворачиваемого действия и острого сюжета, а в центр повествования ставятся приключения героя, борющегося с внешними и внутренними врагами, исполняющего опасные секретные поручения правителя и тому подобное. Модель поведения персонажей, их мировосприятие, особенности их речи далеки от исторической реальности[5].

Для славянского фэнтези характерна подвижность границ в архаической оппозиции «свой — чужой», что почти не позволяет построить образ Другого. Помимо указанной оппозиции, в славянском фэнтези присутствуют инонациональные образы, которые членятся на так называемые «нации-предшественники» и «нации-соперники». К первым относятся различные трактовки варягов, будь то викинги, норвежцы, норманны, урмане. Актуализация данной тематики обусловлена компенсаторными механизмами кризиса имперского сознания в 1990-е годы, поэтому тематика возникновения Древнерусского государства неизбежно связана с принятием иноземных влияний на раннюю славянскую историю. Как правило, авторы воспроизводят антинорманистскую парадигму, но активно используют скандинавскую лексику при описании исторических реалий. Присутствие скандинавов в Восточной Европе второй половины IX века воспринимается большинством авторов «славянской фэнтези» как неотъемлемая часть начального этапа древнерусской истории, а не как ущемление национальной гордости россиян[6]. Норманнский компонент задействован О. Дивовым для выстраивания мифологического образа первопредка — демиурга, творящего Новую Русь. Князь Владимир выступает идеологом этой Новой Руси, и в конце концов прежние идеологемы, представленные норманнами или Византией, терпят крах и отныне мировую систему начинает центрировать новое государство[7].

Миф и система образов[править]

Т. Н. Бреева и Л. Ф. Хабибуллина рассматривали творческую задачу О. Дивова как ремифологизацию образа Ильи Муромца на основе комплекса квазиисторических построений, которые дополняют литературный текст. Исследовательницы выделяли двухчастную структуру романа, не вполне тождественных друг другу по идеологии; научное послесловие фиксирует эффект пограничности образа главного героя, в котором нивелирование мифологичности происходит без замещения его другим героем. То есть в двух частях романа наглядно демонстрируется переход мифологического героя к историческому, поданный через конкретный подвиг храбра. Первый подвиг основан на вариации сюжета о борьбе Ильи Муромца и Соловья-разбойника, но представлен через свойственной славянскому фэнтези квазипсихологизм, позволяющий обозначить «антропологическую пограничность Ильи Урманина, которая, в свою очередь, сублимирует национальную пограничность героя». Его противником оказывается волот Соловый, отчасти родственный Илье, ибо также несёт в себе кровь йотунов. Победа над семейством волотов вызывает у Ильи сильнейший внутренний конфликт, осложняемый бессмысленным насилием киевских дружинников над дочерью Солового, и приводит Урманина к символической победе над собственной нечеловеческой, инонациональной природой, «обеспечивает окончательное прорастание „русскости“ в герое». Действие второй части разворачивается в Херсонесе, стратиг которого Георгий Цулу намеревался провозгласить самостоятельность. Князь Владимир повелел его выкрасть, дабы остановить распад империи, хотя после смерти жены — «порфирородной гречанки» — князь к ромеям охладел и его повеление диктуется внутренними интересами его собственного государства. Акцентирование русскости в заматеревшем Илье подчёркивается во второй части обыгрыванием национальных автостереотипов: «…В пьяном Урманине просыпался зверь, бесшумно крадущийся и далеко прыгающий. И в шутку напрыгивающий на старых знакомых, когда из-за угла, а когда через забор. Ему это казалось смешно, всем остальным не очень»[8].

Переводчик и критик К. М. Королёв в исследовании темы национальной идентичности в постсоветской массовой культуре выделял «Храбра» из «потока псевдогероики» славянского фэнтези, относя книгу к эпико-героическому поджанру — реконструкции «славного прошлого» на основе былин[9][10]. Илья — крестильное имя Ульфа Урманина по прозвищу Храбр (но это и его профессия) — героя, образ которого не похож ни на пародийно-лубочных богатырей постмодернистской литературы, ни на «русского Конана» (Волкодава). Это варяг на службе великого князя, двоеверец: обязанный креститься по роду службы, он хранит молчаливую верность прежним языческим богам. Норманнскую теорию Дивов «не возрождает», стремясь соблюсти историческую достоверность при реконструкции «жития варягов на Руси», опираясь при этом на хорошо разработанную научную традицию. Зато с точки зрения этики и психологии Ульф-Илья близок Волкодаву и Конану: душевные терзания и рефлексии ему не чужды, но строго в рамках средневековой морали с её понятиями о допустимом и недопустимом; любой поступок подвергается поверке с точки зрения личного и племенного кодекса чести. Впрочем, Илья любит к месту и не к месту проявлять молодецкую удаль, из-за чего нередко подвергается наказаниям. Независимость и живость характера нередко приводят и к неладам с князем. Единственным фэнтезийным допущением является существование волотов, точнее йотунов, в остальном «Храбр» выстроен по канону исторического романа, посвящённого жизни «условной Киевской Руси» на стыке язычества и христианства. Романный мир описан убедительно и правдоподобно, с ненавязчивым вниманием к деталям: так, хозяйственные отношения и принципы социальной организации проясняются через сцены общения князя Владимира с дружинниками и боярами-варягами. Идеологическая составляющая предстаёт в диалоге византийского монаха и князя Владимира в самом начале романа: «Народ здесь не против Христа… Ни ростовчане, ни даже новгородцы не были против. Дело не в вере. Они просто всегда упираются, такая у них природа. На Руси если надо что-то быстро устроить, приходится отдавать указы дубиной. Иначе с тобой согласятся очень не скоро». «Храбр», тяготея к историческому жанру, относится к криптоистории, призванной поведать, «как всё было на самом деле (а на самом деле всё было не так) в незапамятные времена». Роман вызвал интерес читателей, так как от Дивова не ожидалось обращения к славянскому метасюжету, «Храбр» даже породил послетекст — «патриотический ответ» Дивову — роман «Илья Муромец» И. В. Кошкина, деятеля военно-исторического сетевого фэндома, вышедший в 2007 году[11][12]. Хотя «Храбр» оказался своего рода продожением дискуссий норманистов и антинорманистов, нельзя однозначно причислять писателя к норманистам, ибо варяги в его повествовании «только собрали Русь», что полностью соответствует аргументам Б. Д. Грекова. Византийские монахи, как и в работе Г. Г. Литаврина «Византия, Болгария, Древняя Русь», предстают своего рода «серыми кардиналами». Сетовал К. Королёв и на то, что представители «четвёртой волны» русской фантастики, обращавшиеся к славянской теме, вообще не упоминали основоположников фольклористики и пренебрегали сводом А. Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу». Возможно, для Дивова он не представлял интереса, так как автор сосредоточился на реконструкции условно-исторического, а не культурного контекста языческой эпохи; возможно, труд представителя отвергнутой наукой мифологической школы к XXI веку казался устаревшим[13].

«Храбр» и современная проза[править]

В диссертации Н. С. Выговской проводится сопоставление литературного опыта авторов фэнтези (в первую очередь О. Дивова, Г. Л. Олди и Н. Перумова) с определённым рядом произведений о войне 2000-х годов. Очевидными основаниями для сопоставления является то, что в центр повествования фэнтези и военной прозы ставится столкновение противников, противостояние сил, где проявляются характер, мужество, воля. Характер героя в фэнтези и реалистической военной прозе будет при этом отличаться в силу целого комплекса психологических и культурных установок. Фэнтезийные произведения, как и представители жанра военной прозы, занимают в литературном процессе динамическую позицию, находясь между полюсами массовой и высокой художественной литературы. Для военной прозы характерна неоформленность сюжета, который распадается на фрагменты, а также отсутствие авторской подачи реплик персонажей в разговоре, что характерно для драматургии, отрывочность, лирическая незаконченность, невнятная событийность, то есть смазаны этапы развития действия, в силу чего классические завязка, кульминация, развязка отсутствуют в военных текстах. Активно задействован также приём ретардации, задержки сюжетного действия и замедления повествования посредством описаний, лирических отступлений, вставных сюжетов или размышлений. Для ретардации могут использоваться любовные сцены, а также элементы детективной или приключенческой литературы[14]. Художественное пространство фэнтези демонстративно выстраивается как искусственная реальность, которая не совпадает с обыденным представлением о действительности. На конструирование фэнтезийных героев сильнейшее влияние оказал эстетический опыт романтизма: писатели фэнтези активно используют романтический принцип двоемирия, противопоставления мечты и реальности. Герой фэнтези сродни романтическому: он одинок и часто отвержен обществом, обречён совершать квест, который соединяет перемещение в пространстве с определённой целью и странствие в мире души в поисках себя и внутренней гармонии. В военной прозе модель двоемирия разрушается, ибо для сознания военного человека нет мира идеального, поскольку война как реальность приводит к распаду личности[15]. Для русского фэнтези вдобавок характерна размытость градаций добра и зла, особенно в постсоветскую эпоху, когда писатели, приученные сопротивляться любой идеологии, склонялись к убеждению, что «чёрное — это всего лишь запачканное белое, что максимальное количество зла творится именно ради добра, что Добро, Свет и Порядок — не обязательно синонимы»[16].

По Н. Выговской, военная проза и фэнтези зеркально противоположны. Это ярко проявляется при описании батальных сцен. Авторы военных произведений фиксируют внимание на переживаниях главного героя, на его внутреннем состоянии, когда он попадает под обстрел или становится свидетелем убийства. Писатели избегают детализации акта убийства и момента смерти, рассматриваемого как невыразимого. Также исследовательница выделяла разницу между фактом смерти и актом убиения как перехода из одного мира в другой. Этот акт скрыт или показан эскизно на фоне изобильных натуралистических описаний (роман В. Миронова «Я был на этой войне») или, как в романе «Патологии» З. Прилепина, описание эпизода сражения вдруг перемежается детскими воспоминаниями героя. В фэнтезийных произведениях, напротив, все моменты схватки детализируются, бой показан с ближнего ракурса, а процесс убийства оказывается необходимой составляющей сюжетного действия. В качестве примера Н. С. Выговская приводила эпизод схватки Ульфа и Петровичей с Соловым и его стаей, демонстрирующий и стройную однолинейную сюжетную модель, характерную для фэнтези. Фэнтези выполняет функции компенсаторного механизма для военной литературы, она романтизирована, является героической и авантюрной, в то время как современная военная литература принципиально противоположна романтическим тенденциям, в ней вообще отсутствует положительный герой, и в принципе нет чётко обозначенного образа врага. Напротив, Илья Урманин — герой эпоса — расправляется со своими противниками, одерживая и моральную победу, твёрдо убеждённый, что нечисть подлежит искоренению[17].

Критика[править]

М. Галина, Л. Данилкин, Е. Детуш, М. Каменецкая, Д. Мартин, М. Назаренко, А. Немзер, Л. Пирогов, С. Туманов[править]

Рецензент «Книжного обозрения» Д. Мартин отмечал, что имя Олега Дивова сделалось брендом, ибо всё, выходящее из-под его пера, немедленно становилось бестселлером. Как правило, дискуссии в среде фэндома начинались из-за того, что оценивается не текст, а автор. Несмотря на дивовские утверждения, что «Храбр» не является ни фантастикой, ни фэнтези, чему дано объёмное обоснование в приложении-послесловии, в читательской среде раздавались стандартные отзывы. «„Магия есть?“ — спрашивают читатели. — „Нечеловеческие твари есть? Значит, фэнтези!“ А так как, по мнению некоторых товарищей, Великий Дивов не должен опускаться до презренного жанра, то надо погрозить ему пальчиком и предать остракизму». Между тем, по мнению Мартина, автор поставил примечательный эксперимент, ибо очень давно не предпринималось попыток задействовать былины как мифологический источник. Былины оказали воздействие и на литературный стиль, ибо свойственная этому жанру декоративность перешла в «Храбр» практически без изменений. Былина кончается там, где начинается романная традиция, так как Дивов подвёл под канву дел минувшего психологию событий, человеческие чувства, стоящие за поступками[18]. Обозревательница «Санкт-Петербургских ведомостей» М. Каменецкая заметила, что если фольклорно-былинные образы Ильи, его оруженосца Миколы, воеводы Добрыни с их мощью и волей к победе считать фантастикой, тогда «Храбр», безусловно, фантастика. Однако на самом деле — это авторское переосмысление истории давно минувших дней на основе трудов фольклористов и историков и самих былин. Текст книги простой и лёгкий, динамика повествования подчёркивается короткими, отрывистыми предложениями, присутствует и грубоватый юмор («настоящие мужики!»). Тем не менее «Храбр» едва ли сможет произвести литературную сенсацию: «Так, вариация на заданную тему, в меру забавная, в меру банальная»[19].

По утверждению критика и писательницы, кандидата биологических наук Марии Галиной, единственное фантастическое допущение в «Храбре» — наличие в Руси и на территории всей северной Европы реликтовых гоминидов («снежных людей»), которые притом способны скрещиваться с людьми, давая жизнеспособное потомство. Однако, это трудно назвать фантастикой, поскольку способность к такой гибридизации «вроде бы уже серьёзно подтверждена наукой». Как утверждает М. Галина, в «Храбре» Дивов в очередной раз рассматривает свою излюбленную тему — исследование отношений внутри замкнутой элитарной «мужской» группы, в этот раз на примере дружины воинов-храбров. Однако основной предмет повествования в «Храбре» — пожалуй, «само государство Русь в эпоху его становления и расцвета». Книга Дивова — полноправное историческое повествование, использующее серьёзные источники и содержащее обширное авторское послесловие-комментарий, причём этот комментарий, по мнению Галиной, не менее увлекателен, чем сам роман. Благодаря такой бинокулярной конструкции книги читатель может разглядеть, как пишет Галина, «в дымке отдалённого прошлого процветающее, могучее государство, встроенное в геополитическую карту тогдашней Европы, энергичное и развивающееся. Ещё одна Россия, которую мы потеряли». Автор «Храбра» полагает, что Киевская Русь — государство, позволяющее каждому человеку реализовать свои лучшие качества[20]. В обзоре 2011 года М. Галина отмечала, что современный социум демонстрирует востребованность этнографии и мифологии, но только в условном, переработанном виде. Причина тому проста: реальные «этнографические практики для современного городского человека могут быть чудовищными и отталкивающими, к тому же они по определению внеморальны и потому представляют серьёзное испытание для „цивилизованной“ психики, едва ли не бессознательно маркирующей все явления в категориях „хорошо“ и „плохо“». Цивилизация довольствуется заменителями. В условиях распада СССР и массового приобщения постсоветского книжного рынка к фэнтези, ранее не допускаемого советской цензурой, именно этот вид литературы удовлетворял потребность в мифопоэтическом начале. Вдобавок в 1990-е годы в России потребность в этномифе как форме социальной психотерапии столкнулась с кризисом национальной идентичности, ибо русским пришлось осознавать себя как национальную, а не наднациональную общность. Однако нового мифоэпоса так и не появилось, как и ярких образцов русской литературной этнореконструкции. «„Храбр“ Олега Дивова, посвящённый Киевской Руси времен первого Владимира, мог бы стать таким опорным текстом, однако ж не стал — отчасти из-за неполного воплощения первоначального замысла, а отчасти не потому ли, что „Киевская Русь“ сейчас не воспринимается российским массовым сознанием как „своя“ и уже стала брэндом страны-соседки»[21].

По словам критика и литературоведа Михаила Назаренко, «Храбр» — эксперимент, причём осмысленный и удачный; книга написана по-другому, чем предыдущие у Дивова, хотя писательский почерк и узнаётся. Назаренко даже заявил, что если он не принимал раннего Дивова, то «Храбр» оказался по-настоящему хорошей книгой. Это две повести, которые и в сумме дают «среднюю форму». Критик отвергал принадлежность повести как к славянскому фэнтези, так и к жанру исторической реконструкции. Илья Муромец (Ульф Урманин) — вполне дивовский герой: внешне страшен, внутри добр, работает на спецслужбу, конфликтует с начальством, обладает нешуточной харизмой. Но в «Храбре» нет характерного для других книг Дивова сентиментального ёрничанья, которое сменилось мягкой иронией автора и полной естественностью героя, от чего, по мнению Назаренко, текст выиграл: стал взрослее. Назаренко также пишет, что «Храбр» — не фэнтези, поскольку «заботливо привязан к исторической реальности», но и не историческая проза, поскольку «не создаёт ощущение иного, своего-но-чужого, знакомого-но-далекого. Дистанция есть — но нету качественного различия». По мнению Назаренко, жанр «Храбра» точнее можно обозначить как сказку или сказ[22]. Критик отмечает, что первая повесть «Храбра» знаменует конец древней эпохи и начало становления, безграничность возможностей; вторая повесть наполнена грустью — «что-то кончается, что-то начинается». Старый князь находится при смерти, его сыну Илья служить не собирается — остаётся только отправляться добывать для Руси Гроб Господень. Между временем действия первой и второй повести — лакуна, поэтому «Храбр» является скорее мини-циклом, чем полноценным романом, и для того, чтобы история обрела целостность, Дивову надо было бы написать срединные повести цикла. Как указывает Назаренко, язык «Храбра» проработан тщательно. Из текста убрана вся терминология, проникшая в русский язык позже описываемой эпохи: например, на всём протяжении повествования не употребляется тюркизм «лошадь», однако речь храбров настолько модернизирована, что становится вневременной: «разговаривают серьёзные люди за серьёзной работой». Именно в силу сказанного «режут слух выпадающие из стиля слова, как, например, советизм „по большому счёту“ — в авторской речи, но в пересказе мыслей Ильи»[23]. В совместном обзоре Татьяны Кохановской, Михаила Назаренко и русско-французской переводчицы Виктории Лажуа «Храбр» (по-французски Courageux) назван редким образцом удачного славянского фэнтези с эпическим героем в центре романного повествования[24].

Резко негативно о книге отозвался Лев Пирогов. Он утверждал, что роман ему читать было скучно и с сугубо литературной точки зрения «Храбр» и его автор находятся в промежуточном положении между «созданием замечательного произведения» и «штамповкой серии для издательства». Персонажи Киевской Руси ведут себя как «братки» из криминального боевика девяностых, при том что у Дивова хорошее чувство композиции, он превосходно справился с созданием боевика, но этот жанр несовместим с «чувством стиля и памятью жанра». Дело в том, что в фантастике уже сложились квазиисторические жанры, в том числе фэнтезийные, у каждого из которых оформлены проблематика, набор сюжетных мотивов и стилистические особенности. Их можно смешивать между собой, но попытка сращивания исторической фантастики с детективом, по мнению Пирогова, превратилась в «варку супа с вареньем». Именно это произошло со второй — детективной — частью «Храбра». Хотя роман претендует на историческую реконструкцию, она невозможна без имитации духа времени, который весь вынесен в послесловие. «Сравните с книгами Валентина Иванова („Русь изначальная“, „Русь великая“), и вы поймёте, чем „образ древнерусского человека“ отличается от раскрашенного „под психологию“ манекена». В таком случае писателей обычно выручает фантастический содержательный элемент, но в дивовском боевике он свёлся к реанимации норманнской теории. Неандертальцы-йети претендуют на фантастическое допущение, но не являются в тексте жанрообразующим элементом, оставаясь на периферии сюжета. «…Говорить о причислении Олега Дивова к лику „больших писателей“ пока не приходится. Для этого надо было хотя бы не проваливать (ни с того ни с сего) экзамен на „стилиста“ и „мастера жанра“»[25].

Лев Данилкин характеризовал «Храбра» как сцепку двух остросюжетных повестей, в которых Олег Дивов «отреставрировал» русские былины. В первой из них Илья Урманин борется с хтоническим чудищем, скрывая свои способности к дедукции. Во второй из повестей Илья берётся распутать достаточно сложную детективную интригу на фоне напряжённой международной обстановки. Оба текста весьма современны, в первую очередь из-за стиля диалогов, но в целом критик так и не понял, почему автор «увлёкся именно этим материалом — и почему реализовал его именно таким образом»[2]. Негативную позицию занял и фантаст Сергей Туманов, который назвал «Храбра» сборником повестей и научно-популярных статей. По его сведениям, книга изначально предназначалась для совместного проекта двух издательств «Мир былин», который должен был включать ряд интерактивных игр. Сам О. Дивов пару раз в послесловии назвал свою книгу «проектом» и ссылался на историков-консультантов. Также О. Дивов любит называть свои книги «текстами», и с этой точки зрения «Храбр» демонстрирует лучшие черты дивовского стиля и манеры: жёсткий сюжет, в центре которого находится суровый герой с верными, но менее суровыми друзьями, а также сильными врагами. «Герои вообще фирменная дивовская фишка, они все как на подбор хороши, в отличие от, скажем, персонажей Панова, которых, если пришибить бетонной доской — все равно не жалко». Главным недостатком является то, что «Дивов своим проектом пытается лишить русский народ его любимого багатура — Ильи Муромца». В центре повествования Ульф Урманин — помесь варяга с лесным чудищем-волотом. При этом автор назвал свой проект «реконструкцией реальных событий», хотя принимает только одну — и одну из самых непопулярных — теорий происхождения Ильи как персонажа сказаний. Крайне язвительно С. Туманов характеризовал норманнскую теорию, заявляя, что с точки зрения реальных событий варяги-скандинавы, «володеющие» бессловесным славянским населением — «полная туфта»: «…Варягов было мало, и основную военную силу всегда составляли местные, а варяги-викинги как компактная группа населения исчезала уже через поколение, ассимилируясь. Причём везде, хоть на Руси, хоть в Нормандии. Поэтому педалирование варяжской темы — дело бестолковое». Досталось и некомпетентности не названных по имени консультантов О. Дивова: «…Любая теория, которая тщится доказать ущербность, лапотность, безволие, которая разделяет народ на быдло и пришлую элиту, — должна уничтожаться калёным железом»[26].

Сетевой писатель Егор Детуш начал свой отзыв с едкой критики фантастов, считающих «священным долгом запустить своё творческое начало в бездонный котёл русских сказок». «Храбр» представляет собой историческую фэнтези с элементами юмора и сатиры; это ни в коем случае не роман, а две новеллы, «вторую из которых можно не читать». По мысли критика, Дивов всегда умел показывать характер своего героя «через размазанные по тексту мелочи, из которых в итоге складывается целостный образ», — и это свойство любого хорошего писателя. Проблема в том, что Илья Урманин вышел «придурковатым, — видимо из-за желания наделить его излишней раздолбайской русскостью», и в итоге он оказался трагически-пафосным персонажем. Образ былинного богатыря вообще искажался в угоду писательским целям: его происхождение от отца-орка «никак не вяжется с расовой аутентичностью русского героя». Илья и Добрыня гипертрофированы физически, а ещё непонятно, почему Дивов пренебрёг Алёшей Поповичем, хотя функционально заменой ему выступает оруженосец Ильи — Микола Подсокольник. Детуш счёл, что в книге не хватает подлинного историзма, и не оценил языковой стратегии автора, отказавшегося от стилизации «под старину»: «Язык создаёт текст. Дивов работал с языком, убирал из него слова, которых не было на Руси до нашествия монголов, но этого читатель не увидит. А вот отсутствие древнерусских словечек — заметит». Впрочем, книга побуждает обратиться к историческим исследованиям и «выяснить, как же там оно было на самом деле»[27]. Критик и литературовед А. Немзер в принципе отказывал «Храбру» в литературных достоинствах, за исключением того, что «его читают», и недоумевал по адресу выбора экспертов, включавших книгу в номинационные списки различных премий[28].

Н. Батхен, В. Бережинский, Д. Володихин, В. Каплан, А. Ройфе, С. Соболев[править]

Критик, редактор и активист фэндома С. Соболев подчёркивал важнейшую особенность «Храбра» — это не самостоятельный роман или повесть, а часть планируемого проекта «Мир былин», который должен был включать разные виды медиапродукции, действие которой помещалось в славянский аналог Киммерии. Роберт Говард сумел создать полноценную фантастическую вселенную, «где каждый камень дышит легендами прошлых цивилизаций», а в руинах захваченных варварами городов таятся «недобитые некроманты». В «Мире былин» «харизматиком-заводилой» предстояло быть Илье Муромцу, а Олегу Дивову пришлось прописать мир, в котором жил герой. С точки зрения С. Соболева, в случае с «Храбром» сработало правило Станислава Лема: «Размер авторского комментария к тексту обратно пропорционален качеству произведения», и лучшим было бы не выносить имя Дивова на обложку. Наиболее качественными в книге оказались приложения — «этакий ликбез в области истории и этнографии», а вот вжиться в эпоху писателю так и не удалось. Слишком многого не сохранилось и не дошло до наших дней, а ворох археологических находок не стыкуется с несколькими спорными текстами и с былинами, записанными через тысячу лет после упоминаемых в них событий. «Но раз мы знаем, что ничего не знаем, то всё дозволено в историческом романе»[29]. С. Соболев утверждал, что сами тексты «Храбра» и «Запаса удачи» можно смело пропустить из-за схематичности сюжетов и персонажей, таких же картонных, как в мультсериале «Южный Парк»; всё это «ничего не прибавляет ни уму, ни сердцу»[30].

Критик Александр Ройфе, комментируя итоги прошедшего в 2007 году «Роскона», отметил, что занявшие первое («Исландская карта» А. Громова) и второе («Храбр») места тексты решительно не похожи друг на друга. В жанровом отношении книга О. Дивова не имеет отношения к жанру альтернативной истории, являясь попыткой реконструкции. Автор уже отметился в социальной и космической фантастике, а также мистике и «решил вторгнуться на неведомую для себя территорию славянской фэнтези». В итоге от славянского фэнтези не осталось ничего, кроме некоторых деталей антуража, ибо писателя интересовала реальная жизнь Киевской Руси при князе Владимире. Сюжеты в обеих частях книги были заимствованы из былин — широко известной «Илья Муромец и Соловей-разбойник» и относительно малоизвестной «Сорок калик со каликою», но, использовав приёмы американской фантастики «Золотого века», Дивов нашпиговал легенду фантастическими допущениями. Соловей-разбойник, таким образом, превратился в «снежного человека», названного Соловым за окрас шерсти. Илья Муромец, он же варяг Ульф Урманин, предстал типичным дивовским героем — солдатом, которого уважают и при этом побаиваются соратники и который при этом благороден и одинок. Психологию таких персонажей у писателя получается представить убедительно. Любопытна и его трактовка древнерусской истории, вынесенная в приложение. Поэтому, несмотря на натуралистичность некоторых сцен, А. Ройфе приветствовал высокую оценку, вынесенную «Храбру»[31].

Историк, писатель и критик Дмитрий Володихин сравнил «Храбра» с лекарством, «возвращающим человека из состояния горячечного бреда в норму». Изначально Володихин подошёл к книге с предубеждением, считая, что О. Дивов обратился к «славяно-киевской фэнтези». На поверку оказалось, что под одной обложкой находятся две исторических повести, в первой из которых имеются некоторые жанровые маркеры фантастики — и это допущение, что при Владимире Святом, «оказывается, ещё доживали свой век криптозоологические монстры — то ли неандертальцы, то ли иные „потерянные звенья“ с человеческой ветки»[Комм. 1]. Писатель добросовестно подошёл к работе с историческим материалом, его Русь оказалась на порядок более правдоподобной, чем, например, в романах Ю. Никитина, поэтому книге не оказывается достойного конкурента в поджанре «аж за весь постсоветский период». Единственным отмеченным недостатком стало то, что по истории церкви автор пользовался книгой Н. М. Никольского, который являлся публицистом-популяризатором, а не историком, и поэтому О. Дивов предпочёл версию крещения Новгорода Великого из Иоакимовской летописи (до крайности ненадёжной). С литературной точки зрения первая повесть сильнее второй. В первой повести — собственно «Храбре» — отсутствуют как избыточный драйв, так и пафосный дидактизм и «историософская тягомотина». Действие второй повести — «Запас удачи» — проседает от длинных экскурсов в русскую историю и сюжета о сорока новгородцах; во второй повести заметнее и стилистическая небрежность. Впрочем, языку книги присуща «качественная мелочишка» (афористичность, меткие наблюдения), являющаяся одной из «визитных карточек» Дивова. Автор принципиально отказался от стилизации речи своих героев, ограничившись тем, что избавил их от современных словечек; древняя лексика используется умеренно; авторский вымысел достаточно прочно увязан с реальными историческими событиями — «каркасом» эпохи. Вещь целиком выполнена с использованием минимума художественных средств, и в этом отношении её можно сравнить с романской архитектурой. Поэтому и все главные герои, включая Илью, воеводу Добрыню и самого великого князя, а также их старшие дружинники оказались живыми людьми, полноценно выписанными с точки зрения психологии («никакого мрамора… при ближайшем рассмотрении …похожего на чугун»). Уважительно автор, не относящийся к числу верующих, подошёл и к христианству, не став педалировать реального двоеверия, существовавшего в домонгольской Руси[Комм. 2]. Илья действует по чести, понимая, что его служба «выше простого желания подраться и заработать деньжат». Иными словами, Илья Муромец получился обычным для Олега Дивова «честным шерифом». Приключенческая составляющая «держит» читателя до самого конца, не позволяя заскучать[34].

Критик Виталий Каплан также скептически встретил известия, что «Дивов ударился в славянскую фэнтези», но на выходе оказалась крепкая и яркая историческая проза («…Не большая фантастика, чем „Айвенго“ Вальтера Скотта или „Иудейская война“ Леона Фейхтвангера. И уж куда меньшая, чем „Три мушкетёра“»). Йотуны-людоеды являются даже не фантастическим, а естественнонаучным допущением. По форме «Храбр» — две повести об одном и том же герое, дополненные набором статей, достойных появиться на страницах «Знания — силы» или «Науки и жизни». Особо Каплан рассматривал языковую задачу, которую решал в своих повестях О. Дивов. «Как передать речь людей, живших в давние времена, сохранить историческую достоверность, колорит, но не сбиться в кондово-домотканую феню, где изобилуют всяческие „индо“, „потщися“, „дондеже“ и прочие „паки и паки“? Как при этом добиться, чтобы герои не выглядели музейными экспонатами, чтобы мы воспринимали их как живых людей?..» Писатель использовал язык XXI века, убирая при этом те слова и понятия, которых не могло быть во времена Ильи Муромца, используя минимум архаизмов. Например, стрелы носят в «туле», ибо колчан — тюркское слово, появившееся в русском языке во время татаро-монгольского нашествия. Обеднённая лексика не помешала передавать индивидуальную психологию каждого героя и даже не препятствовала постмодернистской игре. Всё это помогает понять авторский замысел: «…Показать, что люди тысячу лет не тупыми дикарями были, что мы от них отличаемся только знаниями и технологиями, но ни умом, ни моралью не превосходим». Сама фигура Ильи Муромца выписана с огромной симпатией, а особенно привлекательным героя делает «сочетание какой-то даже трогательной житейской наивности с аналитическим умом, это присущее ему милосердие, ни имеющее ничего общего с пресловутым „гуманизмом“, эта порой переходящая в бахвальство самоуверенность, и вместе с тем — умение сомневаться в себе… Это и завораживает». Илья в буквальном смысле «матёрый человечище», который вошёл в литературу «не только благодаря выдающимся мышцам»[35].

Журналист и писатель Ника Батхен в совместной с Владимиром Бережинским рецензии отмечала, что поклонники фэнтези тридцать лет и три года ожидали «нового Волкодава», но не дождались: «крутой герой, коий въехал в литературу на сонной Бурке, помощнее угрюмого вышибалы Семёновой». Самым удачным в образе Ульфа Урманина стало зримое представление его инаковости, которая проявляется в повадке, во взоре, «в нечеловечьей покладистости при могучем зверином упрямстве». Иными словами, Олегу Дивову удалось представить адекватный образец нелюдской психологии, что ставит Ульфа-Илью в один ряд с марсианами Хайнлайна, гоблинами «Заповедника гоблинов» Саймака, голованами и Колдуном Стругацких: «…под могучей, заросшей бурым волосом черепушкой мысли ходят не хуже, чем у нас с вами — просто они другие». Сквозь повествование проходит линия очевидной чуждости великанов-волотов для нового — христианского — мира, и Добрыня недаром рассуждает о грядущей войне между людьми и йотунами, новой Гигантомахии. Дивов сумел создать современный эпос: «не портяночное народничество, не хоругви и бабы в кокошниках — живая Русь говорит „я есть“. Честная и простая, язвительная и опасная, хитроумная, жадная, жестокая и щедрая — что на удар, что на ласку — вот она перед нами». Это не означает, что книга идеальна, напротив, особенности сюжета и авторского замысла привели ко многим нестыковкам — в языке, деталях и отображении исторической реальности. Автор тонко подошёл к вопросам стилизации, избежав архаизмов, но не избегнув языковых штампов собственного журналистского прошлого. Героический текст почти лишён упоминания женщин, хотя главные и второстепенные герои «периодически употребляют абстрактных самок, обычно против желания употребляемых», и пару раз упоминаются жёны и родственницы, обычно «чьи-то». «Ни сестёр, ни подруг, ни возлюбленных, ни на худой конец, кухарок, прачек и торговок с Привоза в Киеве не существует». В том же контексте совсем чужеродно смотрится семистраничная сцена изнасилования волотской «девки» русскими богатырями («Демонстративно циничная, тщательно отвратительная, фальшивая, как ёлочная игрушка»). Эта сцена излишняя в художественном плане и недостоверна исторически: до «цивилизованного зверства» в вопросах пола славяне ещё не доросли, — то же касается и демонстративного отбрасывания отрубленной головы одним из младших богатырей, — а языческое плодородие одновременно и вседозволенно и крайне регламентировано и табуировано. Автор стремился показать, как из христианизируемого мира земного ушёл языческий страх мира «за Кромкой», но психологические реакции персонажей не адаптированы, они не из X века, а из XXI. То же самое касается сентиментальных рефлексий Ульфа Урманина из-за убиенной твари: «…На то и храбр, чтобы решать проблемы — пришибить из жалости или дать по шапке своим, а не переживать по поводу». Дивову иногда изменяет чувство меры. В его произведениях заметна любовь к цитатам и тонкому стёбу, но в контексте романа эпизод из «Белого солнца пустыни» или чеховское «В Греции всё есть» не срабатывают, выглядят нарочито «пришитыми белыми нитками». Н. Батхен и В. Бережинский, как и многие другие, отметили несоответствие двух книг. Если в «Храбре» происходит сотворение литературного мира, то вторая повесть — «Запас удачи» — носит иллюстративный характер, отсюда её просторечность и обилие почти журналистской точности в описании исторических реалий. Но именно так передаётся граница эпохи: герои уехали из одной страны, а вернулись в другую. Рецензенты не оценили наукообразного послесловия, сочтя, что оно «убивает эпос, мистику, тайну», хотя само по себе оно содержит научно-популярную статью, достойную отдельной публикации[36].

Что обидно — раз за разом Олег Дивов даёт заявку на первый эшелон отечественной фантастики, на место рядом со Стругацкими и Олди. И раз за разом сбивает планку, цепляется — то неловко подогнанными деталями, то поспешностью воплощения замысла[36].

Литературные награды[править]

Книга получила премии «Роскон», 2007 («Серебряный Роскон» — 2-е место в номинации «Роман»)[37], «Портал», 2007 (в номинации «Средняя форма»), «Мраморный фавн», 2006 (в номинации «Повесть»), «Итоги года» за 2006 год от журнала «Мир фантастики» (номинация «Книги» — «Лучшая необычная книга»)[38].

Также «Храбр» был номинирован на премии «Итоги года» за 2006 год от журнала «Мир фантастики» (номинация «Книги» — «Лучшее отечественное фэнтези» и номинация «Книга года»), Бронзовая улитка, 2007 (номинация «Средняя форма»), «Интерпресскон», 2007 (номинация «Средняя форма (повесть)»), «Сигма-Ф», 2007 (номинация «Крупная форма, романы»), «Мечи», 2008 (номинация «Меч в камне»)[38].

Издания[править]

  • Дивов О. И. Храбр. — Москва : Эксмо, 2006. — (Мир былин). — (Можайск (Моск.обл.) : Можайский полиграфкомбинат). — ISBN 5-699-18663-8.
  • Дивов О. И. Храбр / Илл. на обложке А. Свербуты. — Москва : Эксмо, 2007. — (Легенды). — 25 100 + 5100 экз. — ISBN 5-699-18663-1.
  • Дивов О. И. Храбр (повесть) // Четыре добрых повести. — М., 2008. — С. 215—316. — (Легенды. Олег Дивов). — 7000 + 3000 экз. — ISBN 978-5-699-31033-3.
  • Дивов О. Храбр // Сверхкомплектные звенья : повести и рассказы : вдохновлено научным трудом С. Дробышевского «Достающее звено» / Олег Дивов, Святослав Логинов, Евгений Лукин и др.; предисловие Г. Панченко. — Ростов-на-Дону : Феникс, 2025. — (Фантастика. Русский путь). — 3000 экз. — ISBN 978-5-222-40519-2.

Примечания[править]

Комментарии[править]

  1. ↑ Историк и археолог А. Буровский утверждал, что в «прекрасной книге» О. Дивова (ошибочно обозначенного инициалом «Н.») неандертальцы показаны как жалкие дикари, лишённые членораздельной речи, зачатков культуры и орудий труда, сравнивая этот образ с «практически лишённой разума нечистоплотной тварью», описанной в романе американца Роберта Хайнлайна «Будет скафандр — будут и путешествия»[32].
  2. ↑ Д. Володихин включал Дивова, вместе с А. Столяровым, С. Лукьяненко, В. Пановым и В. Покровским, в сектор авторов, «выделяющих христианство как нечто исключительно важное для судеб России и всего мира, но не склонных к ортодоксальной точке зрения — ни по части догматов, ни по части истории»[33].

Источники[править]

  1. ↑ Галина, 2007, с. 268.
  2. ↑ 2,0 2,1 2,2 Данилкин, 2007, Раздел III. «Гвардия». Олег Дивов. Храбр, с. 177—178.
  3. ↑ Бреева, Хабибуллина, 2016, с. 25—27.
  4. ↑ Бреева, Хабибуллина, 2016, с. 30—31.
  5. ↑ Бреева, Хабибуллина, 2016, с. 68—69.
  6. ↑ Бреева, Хабибуллина, 2016, с. 118—120.
  7. ↑ Бреева, Хабибуллина, 2016, с. 125, 127.
  8. ↑ Бреева, Хабибуллина, 2016, с. 128—129.
  9. ↑ Королев, 2015, с. 355.
  10. ↑ Королев, 2020, с. 236.
  11. ↑ Королев, 2015, с. 355—356.
  12. ↑ Королев, 2020, с. 238—240.
  13. ↑ Королев, 2015, с. 356—358.
  14. ↑ Выговская, 2009, с. 138—139.
  15. ↑ Выговская, 2009, с. 141—142.
  16. ↑ Выговская, 2009, с. 144.
  17. ↑ Выговская, 2009, с. 145—148, 169—170.
  18. ↑ Мартин, 2006.
  19. ↑ Каменецкая, 2007.
  20. ↑ Галина, 2007, с. 268—269.
  21. ↑ Галина, 2011.
  22. ↑ Назаренко, 2007, с. 203—204.
  23. ↑ Назаренко, 2007, с. 204—205.
  24. ↑ Kokhanovskaïa, Nazarenko, Lajoye, 2014, p. 95.
  25. ↑ Пирогов Л. Бэнг-бэнг-бэби / Лев Пирогов // НГ Ex Libris. — 2006. — № 43 (23 ноября). — С. 7.
  26. ↑ tuman_off. Олег Дивов. «Храбр». Живой журнал (29 октября 2006). Дата обращения: 20 февраля 2026.
  27. ↑ destouches. К. К. К. — Критика критической критики. Выпуск 3. «Невыносимая лёгкость булавы». Олег Дивов. «Храбр» [2006]. Живой журнал (4 декабря 2006). Дата обращения: 20 февраля 2026.
  28. ↑ Немзер, 2008, с. 95.
  29. ↑ Соболев, 2012, с. 548—550.
  30. ↑ Соболев, 2012, с. 550—551.
  31. ↑ Ройфе, 2007.
  32. ↑ Буровский А. М. Предки ариев. — М. : Яуза, Эксмо, 2008. — С. 55—56. — 448 с. — (Рассекреченная история). — 5000 экз. — ISBN 978-5-699-29952-2.
  33. ↑ Володихин, 2007, с. 91.
  34. ↑ volodihin. Книга Олега Дивова «Храбр». Живой журнал (22 января 2007). Дата обращения: 17 февраля 2026.
  35. ↑ vitaly_kaplan. Храбр был добр, или уДИВление Ильи. Живой журнал (30 ноября 2006). Дата обращения: 20 февраля 2026.
  36. ↑ 36,0 36,1 nikab, bereginsky. Храброво сердце. Рецензия на роман Олега Дивова «Храбр». Живой журнал (31 мая 2007). Дата обращения: 18 февраля 2026.
  37. ↑ «РосКон» на Рублевке // Книжное обозрение. — 2007. — № 14 (2 апреля). — С. 16.
  38. ↑ 38,0 38,1 Храбр (роман) на сайте «Лаборатория Фантастики»

Литература[править]

Ссылки[править]


Источник — https://megawiki.ru/wiki/Храбр_(роман)