Дело славистов

«Дело славистов» (Дело «Российской национальной партии») — расследовавшееся в 1933-34 годах уголовное дело по обвинению в «контрреволюционной деятельности» большого числа представителей дореволюционной интеллигенции (в основном из Москвы и Ленинграда) в 1933—1934 годах. В центре процесса, инициированного начальником ОГПУ Генрихом Ягодой и расследовавшегося его подручным Генрихом Люшковым, находилось движение евразийства, использовавшееся советскими спецслужбами одновременно как для внедрения своих агентов в эмигрантские круги за рубежом, так и для искоренения инакомыслия внутри СССР.

История

11-томное следственное дело «Российская национальная партия», хранящееся под номером «Р-28879» в Центральном архиве ФСБ РФ в Москве, содержит информацию о внедрении советской разведки в евразийское движение, но в первую очередь позволяет понять, что существование евразийства использовалось ОГПУ в качестве повода для преследования беспартийной интеллигенции. В сильно искаженном виде в деле содержатся также сведения об очень ограниченном, но все же имевшем место проникновении евразийских идей в СССР.

Аресты начались в сентябре 1933 года, но дело фабриковалось постепенно. Первоначально речь шла об абстрактной контрреволюционной деятельности и арестованные не говорили ничего определенного о зарубежных связях. Новый поворот в сочинении дела начался с 21 декабря, когда показания дал «возвращенец», переводчик и литератор, бывший белогвардейский офицер и затем агент советской разведки Михаил Наумович Скачков.

О Скачкове упоминал в своих показаниях, данных уже после осуждения при прокурорской проверке в Соловецком лагере особого назначения, Николай Николаевич Дурново. Академик познакомился со Скачковым в Праге через своего ученика Романа Якобсона, которого «русские эмигранты по большей части считали советским шпионом» и который в 1924 году пригласил безработного русского лингвиста поработать в Чехословакии. «Скачков бывал у него редко, — писал Дурново. — Якобсон предупреждал меня, что Скачков возвращенец и что с ним надо быть осторожным. Позднее, приглашая Скачкова к себе, чтобы познакомить его со своим сыном, я совершенно не представлял себе его политического лица и думал, что он если не коммунист, то близок к коммунизму. Я хотел, чтобы он познакомился с моим сыном, только ввиду их общих научных интересов в области славянских литератур (чешской и сербохорватской)… Мое впечатление, что Скачков получил паспорт помимо него [Якобсона] и что он вовсе не рассчитывал на антисоветскую деятельность Скачкова в СССР». В письме Б. М. Ляпунову 2 ноября 1927 г. Николай Николаевич так охарактеризовал научные интересы Андрея Дурново: «Мой сын также филолог, но пока со склонностью к истории и литературе. Три года тому назад увлекся Византией и писал роман из византийской истории, потом увлекся Египтом; сейчас, кажется, его интересы ближе к родине. С детства питает наследственный интерес и симпатии к сербам, их истории и эпосу. Не знаю, что из этого выйдет».

М. Н. Скачков проходил в ОГПУ по другому делу, но его показания сыграли в деле роковую роль. В эмиграции он был связан с советской разведкой, работая под псевдонимом Клименов. В Чехословакии он познакомился с Н. Н. Дурново и на следствии заявил: «Уже тогда мне стали ясны резко антисоветские позиции Дурново. Он обратил на себя внимание тем, что ел демонстративно где только возможно белый хлеб, ссылаясь на голод в Советской России и на тяжелое положение в ней учёных... В 1933 году в марте месяце я возобновил в Москве знакомство с Дурново Н. Н., а через него познакомился с его сыном Андреем, ярым националистом, резко антисоветски настроенным человеком. С ним я поддерживал контакты в проводимой мною контрреволюционной работе». Из допроса и других материалов дела видно, что Андрей Дурново слишком откровенничал со Скачковым, ввёл его в круг своих друзей и рассказал, помимо прочего, о своём увлечении евразийством. Большинство людей из окружения обоих Дурново, названных Скачковым, были затем арестованы.

Арест отца и сына Дурново был произведён в ночь на 28 декабря. Люшков и его подчиненные довольно быстро выбили у них нужные показания. Н. Н. Дурново затем стал центральной фигурой в фабрикуемом деле.

Изобретённое в недрах Секретно-политического отдела ОГПУ понятие «Российская национальная партия» начинает фигурировать в деле только в феврале 1934 года: в протоколе допроса Н.Н.Дурново от 7 февраля 1934 г., затем в допросах Г.А.Ильинского, А.Д.Седельникова и др.

26 февраля 1934 г. начальник ОГПУ Генрих Ягода направил И.В. Сталину записку о «контрреволюционной» организации в научных институтах и Академии Наук СССР — «Российской национальной партии», среди лидеров которой обозначил академиков-лингвистов Перетца и Сперанского, а также обвинил во вредительстве и передаче советских военных секретов академика-химика Н. С. Курнакова. Сталин, вероятно, был удивлён сообщением Ягоды, однако в заметках на полях ограничился замечанием, не стоит ли отстранить Академию наук от военных разработок.

«Начиная с 1932 г. в связи с усилением фашизма в Германии и затем прихода к власти Гитлера организация ориентировалась на фашистскую Германию с сохранением, однако, связей с французскими интервенционистскими кругами», — указал Ягода. Он сообщил, что на Украине и в Ленинградской области изъято оружие, принадлежащее организации: около 240 винтовок, обрезов и револьверов, ручные гранаты и один пулемет. Оружие было получено в Ленинграде из Военно-артиллерийского музея якобы для выставки, а на самом деле по предварительному сговору транспортировалось для ячеек организации, сообщал Ягода.

Ключевая роль в «расследовании» принадлежала Г. С. Люшкову, который, по иронии судьбы, пытался инкриминировать подследственным терроризм и попытки покушения на советских вождей, а сам после бегства к японцам 13 июня 1938 года как раз планировал покушение на И. В. Сталина в 1939 году.

Этапы и фигуранты

По основному московскому делу проходили 34 человека, еще более 60 человек были осуждены по параллельным делам в Ленинграде, Харькове, Краснодаре, Смоленске, Ярославле. Наряду с учёными и академиками под следствие попали рядовые агрономы, инженеры, врачи и просто «бывшие», привлечённые для «массовости организации»; именно так под арест попали участники собиравшегося в начале 1930-х годов на частных квартирах кружка любителей русской архитектуры во главе с А. В. Григорьевым, превратившегося в «террористическую группу партии».

Фигурантов дела можно подразделить на пять групп.

Первыми по обвинению в причастности к «организации украинских националистов» были арестованы Ф. В. Ховайко и В. Г. Шийко. Их дело расследовалось вне связи с остальными.

Во вторую группу попали ленинградские и московские искусствоведы и этнографы: заведующий украинским отделением Русского музея Б. Г. Крыжановский, его коллеги Н. П. Сычев и В. В. Дроздовский, реставратор и архитектор П. Д. Барановский, этнограф-украинист Н. И. Лебедева.

В третью группу попали московские интеллигенты разных профессий из «кружка Г. А. Тюрка», где изучалась русская архитектура, и группа лиц, далеких от славистики (геолог В. М. Чернов и др.).

И, наконец, самая многочисленная группа московских славистов (члены-корреспонденты АН СССР Н. Н. Дурново (к тому времени исключённый из Белорусской АН), Г. А. Ильинский, А. М. Селищев, сын Н. Н. Дурново — Андрей Дурново и его невеста — Варвара Трубецкая, отец В. В. Трубецкой — писатель и брат идеолога евразийства В. С. Трубецкой, профессора В. В. Виноградов (будущий академик), К. В. Квитка, П. А. Расторгуев, Н. Л. Туницкий, И. Г. Голанов, В. Ф. Ржига и др.).

В сентябре 1933 года параллельно с «московским» началось расследование «Ленинградского дела РНП», по которому были арестованы 37 этнографов и искусствоведов, а также химиков и геологов. Среди них филологами-славистами и русистами являлись пятеро: ученый секретарь Института славяноведения В. Н. Кораблёв, специалист по украинской литературе К. А. Копержинский, сотрудники библиотеки АН С. А. Щеглова и А. Б. Никольская, литературовед Р. Ф. Куллэ. По «ленинградскому» делу проходили работники двух крупнейших музеев страны: Русского музея и Эрмитажа. Крупные искусствоведы П. И. Нерадовский и Ф. И. Шмит представляли художественный отдел Русского музея, создательница школы советских копиистов произведений древней живописи Л. А. Дурново, крупнейший специалист в области византийского и русского искусства Н. В. Малицкий, кавказовед А. А. Миллер также работали в этом музее.

По «ленинградскому» делу также привлекались химики и геологи (Г. А. Разуваев, И. А. Андреевский, М. Г. Валяшко, Б. Л. Личков). Андреевский и Валяшко были близко связаны с крупнейшим учёным в неорганической химии академиком Н. С. Курнаковым, а Личков — с академиком В. И. Вернадским, с которым работал в Комиссии по изучению производительных сил страны (частью которого был Сапропелевый комитет). Курнаков и Вернадский упоминались в деле как руководители РНП, но аресту не подвергались.

Среди арестованных был видный учёный Г. А. Бонч-Осмоловский. Кроме того, собирались доносы на М. С. Грушевского, Н. Д. Зелинского, Д. Н. Ушакова, Д. П. Святополк-Мирского, Н. К. Гудзия, М. В. Щепкину, эмигранта В. Н. Ипатьева.

Обвинения

Арестованные по «ленинградскому делу» обвинялись, в частности, в том, что «вели широкую нац. фашистскую пропаганду панславистского характера, широко используя в этих целях легальные возможности научной и музейной работы», создавали и сохраняли экспозиции залов, посвященных русскому искусству дореволюционного периода, которые «тенденциозно подчеркивали мощь и красоту ста­рого дореволюционного строя и величайшие достижения искусства этого строя».

По версии следствия, учёные принадлежали к фашистской партии, действия которой якобы координировались из-за границы. Зарубежными вдохновителями назывались князь Н. С. Трубецкой, а также Р. О. Якобсон, П. Г. Богатырёв и М. Фасмер.

«В основу программных установок организации были положены идеи, выдвинутые лидером фашистского движения за границей — князем Н. С. Трубецким. Сущность их сводилась к следующему:

1) Примат нации над классом. Свержение диктатуры пролетариата и установление национального правительства.

2) Истинный национализм, а отсюда борьба за сохранение самобытной культуры, нравов, быта и исторических традиций русского народа.

3) Сохранение религии как силы, способствующей подъему русского национального духа.

4) Превосходство „славянской расы“, а отсюда — пропаганда исключительного исторического будущего славян как единого народа».

В обвинительное заключение также внесены такие пункты, как:

• вредительство (срыв разработки сапропелевой проблемы: через члена центра академика Вернадского материалы по этому вопросу передавались немецкому химику Потонье, члену Прусского геологического комитета; передача материалов о важных оборонных работах над получением фосфорной кислоты и водорода под давлением немецкой «Бейрише Штихштоф Гезельшафт (Bayerische Stickstoffwerke AG)»;
• террор (обвинение в попытке покушения на Молотова на основании того, что тот в начале 1933 года посетил электрозавод, где работал один из арестованных, В. Э. Розенмейер).

Ягода предложил арестовать академиков Перетца и Сперанского, а академика Курнакова отстранить от оборонных работ.

Некоторые из арестованных (в том числе Кораблёв, Дурново и Р. Фасмер) дали признательные показания, другие (например, Селищев) отказались. Геолог Б. Л. Личков, друг Вернадского, под давлением сообщил о связи академика с выдуманной партией, но затем пытался предупредить его о возможном аресте.

В ходе следствия покончили жизнь самоубийством С. А. Теплоухов и Н. Л. Туницкий, погиб от несчастного случая Ф. А. Фиельструп.

О том, что «дело славистов» не очень клеилось, говорит тот факт, что в «отдельное производство» были выделены дела шести академиков, квалифицированных следователями ОГПУ как «политический центр» Русской национальной партии (РНП): М.С.Грушевский, М.Н.Сперанский, Н.С.Курнаков, В.И.Вернадский, Н.С.Державин и В.Н.Перетц. Но арестованы были только Сперанский и Перетц, причём уже после того, как все основные участники якобы возглавлявшегося ими «заговора» оказались осуждены. В результате всех манипуляций с составом «руководства РНП» в обвинительном заключении собственно по «делу» остались только Н. Н. Дурново и Г. А. Ильинский.

Евразийство как пункт обвинения

В качестве доказательств виновности Дурново было приведено то, что Николай Николаевич во время работы в Чехословакии общался с членами пражского кружка Р. О. Якобсона и готовился стать сватом брату идеолога евразийства Н. С. Трубецкого. Его также обвинили в распространении запрещённой в СССР книги Н. С. Трубецкого «К проблеме русского самопознания», и эта книга реально была изъята при обыске в квартире Н. Н. Дурново и приобщена к делу как «вещественное доказательство». Дурново признал на одном из допросов: «Привез я ее вплетённой в том специальных статей Трубецкого, чтобы избежать изъятия на границе».

Если сам Николай Николаевич Дурново относился к идеям евразийства скептически и Н. С. Трубецкого воспринимал исключительно как лингвиста, то его сын Андрей, лично с Трубецким не знакомый и в Праге не бывавший, стал горячим сторонником и пропагандистом его идей, записывая их в тетрадочку с заголовком «Мысли для себя», также отобранную при обыске. Эта книжка обильно цитировалась в материалах следствия. Но и сам Андрей Дурново повторял полюбившиеся ему идеи. Так, в протоколе его допроса от 23 января 1934 года, проводившегося лично Люшковым вместе с его помощником Каганом, указано, что на основе трудов он "развивал идею русского национального самосознания, доказывая, что, отталкиваясь только от национального (а не классового), можно подойти к разрешению наших задач. При обсуждении вопроса о национальном начале и национализме мы исходили из положения необходимости восстановления истинного, изолированного, кристаллического национализма, без всякой примеси и влияния извне. Стоял вопрос таким образом, что в основу этого истинного национализма кладется принцип самобытной национальной культуры и нравов. Сохранение этих принципов и истинный национализм на их основе обеспечивало, по нашему мнению, сохранение чистоты славянской расы, её превосходства и исторического будущего… Рассматривая большевизм как строй, возникший в России только лишь благодаря отсутствию истинного национализма, мы придерживались положения, что развитие большевизма ведет к дальнейшему уничтожению остатков национализма и господству европейских форм общественного развития. С этой точки зрения мы поддерживали тезис Н. С. Трубецкого о том, что «большевизм есть такой же плод двухсотлетнего романо-германского ига, как московская государственность была плодом татарского ига», и его заключение о большей опасности большевизма для русской нации. Таким образом, эти труды Трубецкого были положены в основу программно-политических установок организации, о которых я давал показания 7/1. Непосредственно возникал вопрос о тактике организации. В основу этой тактики были положены утверждения Трубецкого о том, что «мысль о самобытной национальной культуре должна руководить всеми действиями истинного националиста. Её он отстаивает, за неё он борется. Всё, что может ей способствовать, он должен поддерживать, всё, что может ей помешать, он должен устранять».

Цитаты из сочинения Дурново, вероятно, взяты из «Мыслей для себя», однако тезис о «сохранении чистоты славянской расы» — уже искажение: Трубецкой как раз подчеркивал евразийский, а не славянский характер России, а панславизм не принимал и тем более он не был расистом. Однако следствию важно было педалировать «фашистский» характер «организации». Н. С. Трубецкой и Р. О. Якобсон (еврей!) постоянно именуются «фашистами» в материалах дела. А мирные слова Трубецкого о борьбе за национальную культуру и устранении того, что ей мешает, были превращены в «основу тактики организации». Тому же А. Дурново приписали «подготовку боевых кадров в городе и деревне как базы будущих штурмовых отрядов», однако никакой конкретикой это подкрепить следователи не смогли.

Слушания и осуждение

Слушание дела состоялось весной 1934 года, всего было осуждено более семидесяти человек. В частности, Личков, Разуваев, Р. Фасмер получили по десять лет лагерей, Кораблёв — десять лет ссылки, Дурново и Ильинский — девять лет лагерей, А. Селищев и В. Трубецкой — пять, Бонч-Осмоловский — три.

После вынесения приговоров, в ночь с 11 на 12 апреля были арестованы академики М. Н. Сперанский и В. Н. Перетц. 16 июня они были приговорены особым совещанием при коллегии ОГПУ к трем годам высылки. В отношении М. С. Сперанского 17 октября 1934 года особое совещание постановило приговор считать условным. Предполагается, это было сделано после обращения брата академика — главного кремлёвского врача-педиатра Г. Н. Сперанского — к И. В. Сталину.

После приговора

Н. Н. Дурново и Г. А. Ильинский в ходе послеследственной проверки решительно отказались от самооговоров, полученных от них на следствии, а Ильинский указал и на их причину: ему угрожали, «что в случае непризнания может быть арестована его жена». Он утверждал также, что никакая подпольная организация у М.Н.Сперанского не собиралась, а были «журфиксы, во время которых поругивали советскую власть».

Размышления Дурново, высказанные в ходе проверки, с точки зрения ОГПУ, лишь подтвердили справедливость постигшего его наказания: «К идее коммунизма и принудительного коллективизма я относился отрицательно, но не менее отрицательно относился к фашизму»; или: «фашизм меня пугает, а коммунизм угнетает». В новых показаниях он не только не отказался от своих «связей» с Трубецким и Якобсоном, но и самым подробным образом описал их, охарактеризовав «как дружеские». Дурново и Трубецкой были единомышленниками в занятиях лингвистикой. К евразийским же увлечениям Трубецкого Дурново относился весьма скептически, а к политической их интерпретации просто негативно. Указав на многочисленные примеры нелогичности в суждениях коллеги, Дурново подчеркивал, что в политических вопросах Трубецкой «больше фантазёр и мечтатель, а не практик».

Дурново в своих показаниях дезавуировал главную идею следствия о том, что «контрреволюционная организация» была создана на понедельничном собрании у академика М. С. Сперанского. «Понедельник у него в 1906 г. [стал открытым днем], когда он был выбран профессором Московского университета… На собраниях у Сперанского бывали самые разнообразные посетители, преимущественно ученые. Последнее время чаще других бывали профессор Г. А. Ильинский с женой и академик М. С. Грушевский. Разговоры велись на самые разнообразные темы, но больше общего содержания. Бывали разговоры и на политические темы, но несерьезные. Самого Сперанского политические вопросы, видимо, не интересовали. Он больше рассказывал об академических делах и любил делиться воспоминаниями. В моих показаниях следователю говорится, что собрание, на котором было решено организовать партию для борьбы с Советской властью, было назначено на понедельник и в этот день состоялось. Это явная несообразность, так как на понедельник никто не приглашался; приходили кто хотел, и всегда мог прийти человек, присутствие которого на конспиративном собрании было бы нежелательно. В действительности такого собрания и не было».

Вторичное осуждение

В 1937—38 гг. Н.Н. и А. Н. Дурново, А. А. Синцов, В. Э. Розенмейер, Г. А. Тюрк, В. С. Трубецкой, В. В. Трубецкая, Б. Г. Крыжановский, А. А. Устинов, Г. А. Ильинский, В. В. Дроздовский, Ф. И. Шмит, Р. Ф. Куллэ, А. А. Автономов были вновь привлечены к ответственности и приговорены к расстрелу. Вторично арестовывались Н. В. Малицкий, П. И. Нерадовский и А. Б. Никольская. Н. В. Малицкий умер в Каргопольском лагере в 1938 году.

Судьбы

Цветы у последнего адреса на доме, в котором жил Николай Дурново.

Судьбы участников дела сложились по-разному. Личков после многочисленных ходатайств Вернадского был освобождён досрочно. Так же досрочно, в январе 1937 года, был освобождён А. М. Селищев, в 1939 году после обращения к Сталину он получил место профессора Московского государственного педагогического института, Московского городского педагогического института.

Виноградов, в 1941—1943 годах повторно сосланный, после войны был избран академиком и получил Сталинскую премию, а после «дискуссии о языкознании» в 1950 году стал фактически во главе советской лингвистики. Расследовавший дело Генрих Люшков бежал в Японию, где работал на японскую разведку, и в конце войны был убит новым начальством.

Институт славяноведения вновь открылся уже после войны.

Тем не менее славистика в Советском Союзе не была уничтожена. В конце 1930-х годов произошёл её новый подъём в Москве и Ленинграде, а особенную поддержку она получила во время Великой Отечественной войны в связи с панславистскими планами Сталина (с 1943 года стали открываться кафедры славянской филологии в крупнейших университетах). Доносы, собранные на знаменитых учёных в рамках дела, в основном остались невостребованными. Власть начала искать новые пути взаимодействия с интеллектуальной элитой.

Осуждённые по «Делу славистов» были реабилитированы: в 1956 году по ленинградскому делу, в 1964-м — по московскому.

М. С. Сперанский реабилитирован 27 февраля 1990 года.

Литература

• Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов». 30-е годы / Отв. ред. Н. И. Толстой; Институт мировой литературы им. Горького РАН. — М.: Наследие, 1994. — 288 с. — ISBN 5-201-13215-4.
• Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Российская национальная партия» — зловещая выдумка советских чекистов // Вестник Российской академии наук. 1994. № 10. С. 920—930.
• Бернштейн С. Б. Трагические страницы из истории славянской филологии (30-е годы XX в.) // Советское славяноведение. 1989. № 1.
• Горяинов А. Н. Славяноведы — жертвы репрессий 1920—1940-х годов: некоторые неизвестные страницы из истории советской науки // Советское славяноведение. 1990. № 2.
• Просим освободить из тюремного заключения: Письма в защиту репрессированных / Сост. В. Гончаров, В. Нехотин. — М.: Современный писатель, 1998. — 208, [12], [42] с. (Публикуются документы из архивных следственных дел. Систематизированы материалы по наиболее крупным групповым делам, прослежена судьба проходивших по ним лиц, уточнены (в ряде случаев впервые приведены) биографические сведения о людях, чьи имена упоминаются в сборнике)
• Робинсон М. А., Петровский Д. П. Н. Н. Дурново и Н. С. Трубецкой: проблема евразийства в контексте «дела славистов» (по материалам ОГПУ-НКВД) // Славяноведение. — 1992. — № 4. — С. 68—82.
• Робинсон М. А. Судьбы академической элиты: Отечественное славяноведение (1917 — начало 1930-х годов) / Отв. ред. Л. Е. Горизонтов. — М.: Индрик, 2004. — 432 с. — 500 экз. — ISBN 5-85759-294-1.

Ссылки

• Дело «Российской национальной партии» («дело славистов») (1933-34) на сайте ihst.ru